ПОЖЕРТВА ДЛЯ РАХМАНІВ-БРАХМАНІВ

Стаття Ігоря Чеховського . Як відомо, Чеховський ненавидів псведонаукові спекуляції навколо популярних тем. Тим більше гідне уваги

ПОЖЕРТВА ДЛЯ РАХМАНІВ-БРАХМАНІВ
Автор: Ігор Чеховський

Одним із найцікавіших старожитніх великодніх обрядів в українців, втрачених у сучасній календарній традиції, було жертвоприношення шкаралущі з великодніх яєць, яке адресувалося персонажам народної міфології – Рахманам. Цим персонажам було присвячено і спеціальне свято народного календаря – Рахманський Великдень. Походження цього звичаю етнографи пов’язували з культом померлих Пращурів, але також із давньоіндійськими брахманами і навіть із нашими бранцями, які потрапили у турецьку неволю.

Цей звичай інтригував ще дослідників середини 19 ст. Польський автор Владислав Завадський, який цікавився обрядовістю Гуцульщини, прямо пов’язував українських Рахманів із брахманами Стародавньої Індії й на цій підставі робив висновок про… азійське походження і самих гуцулів.

Сама обрядодія полягала у вкиненні у річку шкаралущі з яєць, головної великодньої страви, яка призначалася для міфічних Рахманів. Виконання обряду в українців Карпат і Прикарпаття приурочувалося зазвичай до одного з днів Великого тижня: переважно суботи, подекуди – середини або й самого Великодня.

Опис цього обряду на Буковині у другій половині 19 ст. залишив місцевий етнограф Григорій Купчанко, який зібрав й опублікував немало цінного матеріялу з етнографії місцевих українців. У своєрідному історико-географічному нарисі про наш край, він, зокрема, пише: «У суботу перед Пасхою кидають у ріку шкаралущу від яєць, використаних для випікання паски».

Видатний дослідник Гуцульщини Володимир Шухевич, який зібрав багато старожитніх звичаїв горян, теж згадав про існування цього самобутнього дійства. Він пов’язував його з середою Великого тижня, коли ґаздині розпочинали пекти паски. Вкидаючи шкаралущу у потік, гуцули вірили, що вона допливе до Рахманів і сповістить їм, що «у нас Великдень; тоді вольно їм скоромно (яйце) з’їсти.»

Цей звичай був відомий і серед бойків – західних сусідів гуцулів. У Великодню суботу вони пускали шкаралущу з яєць на воду, «аби Рахмани спорзнилися».

Старовинна традиція затрималася у підгірських селах над Рибницею, на Івано-Франківщині, аж до кінця 1930-х років. Так само у Великодню суботу ґаздиня збирала шкаралущу з яєць, використаних для випікання пасок та зварених накруто для святкового кошика, і доручала комусь із дітлахів віднести до річки чи млинівки: а вже вода «понесе шкарлуп’є у брахманський край, аби Рахмани мали що їсти».

У народній уяві шкаралуща зазнавала у воді дивовижних перетворень. Як пояснювала В. Шухевичу одна з його інформаторок, гуцулка з Космача, «так Бог дасть, що тота шкаралуща, заки допливе до Рахманів, вчинитси назад яйцем».

У зв’язку з віруваннями у Рахманів у народному календарі існувало й особливе святце – Рахманський Великдень, яке українці Карпат і прикарпатських земель відзначали четвертої середи по Великодніх святах. «Народ гадає, - пояснював такий вибір календарної координати Г. Купченко, - що вона (тобто, шкаралуща) допливає на четвертому тижні після Пасхи, у середу, тобто на Преполовеніє, до Рахманів, які живуть під землею, за морями. До них припливають уже повні яйця, і Рахмани починають святкувати Пасху, звідси день Преполовенія називається «Рахманьскім Великоднем».

Згадане свято, яке в церковному календарі звалося Преполовлениєм Праздника, чи Преполовенням, випадало посередині між Великоднем і Трійцею, чи Зеленими Святами.

Хоча того дня у церкві не правилася служба, але на знак свята гуцули, наприклад, дотримувалися посту і табу, тобто заборон, щодо будь-якої фізичної праці. Зокрема, намагалися трапезувати лише один раз у день. Сподівалися, що за це Бог вбереже їхню худобу від укусів гадини чи іншої напасної смерті. На Брахманський Великдень дозволялося хіба що «у готову землю васильок посіяти». Братися за будь-яку іншу роботу вважалося дуже небажаним. «Якби робив на се свято, то земля би сім років банувала, не родила би нічого».

Письменник й етнограф Софрон Вітвицький, який упродовж трьох десятиліть прожив серед горян села Жабйого (нині Верховина Івано-Франківської обл.), у своєму історичному нарисі про гуцулів залишив рідкісний опис обрядової трапези яйцем, якою відзначали Рахманський Великдень у середині минулого століття у Жабйому:

«При заході сонця, коли вже з’явиться на небосхилі вечірня зоря, сходиться вся родина гуцула до хати. Там дає господиня дому батькові одне лише варене яйце, кладе на стіл паску, яка зберігається ще від самого Великодня. Багатші гуцули зазвичай святять три паски: одну з’їдають на Великдень, другу – у Провідну неділю, а третю зберігають до цього Рахманського Великодня. Найбідніші ж бодай крихту з посвяченої паски до цього часу заховують. Тримаючи подане яйце в руці, стає батько посеред хати і мовить: «Ходіт, діти, будем ся всі сим яйцем ділити нині». На це хтось із домашніх відповідає: «Та як же ми всі тутка одним яйцем зможем ся ділити?» Тоді батько урочисто проказує: «Ой, коли могли ся в сей Великдень дванайцят Рахманинів одним яйцем поділити, то, напевно, і для нас одного стане». Те сповістивши, повагом обирає шкаралущу з яйця, кладе її на стіл, а яйце ділить на стільки часток, скільки є душ у хаті, але на одну частку більше, наділяє всіх, а частку, яка зосталася, дає найменшій дитині». Коментуючи обряд, дослідник слушно провів паралель із сучасним йому великоднім обрядом зі свяченим яйцем, коли, відзначаючи Великдень за «патріархальним звичаєм, успадкованим від наших прадавніх предків», теж ділять свячене яйце на дрібні частки – очевидно, не з нужди, і хтозна, чи це не відголосок якогось давнього звичаю, сліди якого з плином часу стерлися.

Наділивши домашніх ритуальним яйцем, господар бережно збирав шкаралущу і разом із дітьми відносив до річки, а там кидав у воду, промовляючи: «Яйце не зайде до Рахманина, але шкаралупа зайде, тай зайде напевно». Після цього дійства всі поверталися додому і споживали останню паску та інші пісні страви.

Для перших збирачів цього обряду Рахманин зоставався невідомим персонажем народних вірувань. Ця загадка, закономірно, збуджувала інтерес дослідників, і ті намагалися з’ясувати, як собі народ уявляє отих Рахманів і де їх поселяє. Незаслужено забутий нами ще один видатний дослідник Гуцульщини Антін Онищук, який упродовж ряду літ перед Першою світовою війною учителював у цім краю, у надзвичайно цікавому «Народному калєндарі» звичаїв і вірувань гуцулів сільця Зелениці (у верхів’ях Надвірнянської Бистриці) навів ряд народних версій походження Рахманів, і з-поміж них на особливу увагу заслуговує така: «Як дивисі у воду, у ріку – то видитсі, що там є другий світ під водов: є й дерева, й трава, й небо, й хмари так, як на сім світі. То кажут, що на тім світі є тоти Рахмани. Кажут, як би чоловік упав у воду й потав, то би пішов на «тот світ».

Отже, Рахмани – це душі пращурів, які у визначені дні року прагнуть уваги живих. Зауважимо, що на Великий тиждень у підгірських селах прийнято провідувати і впорядковувати могили родичів. А наступної суботи після Великодня буковинці, як і більшість етнографічних груп українців, відзначали Проводи – звідси Провідна субота, - коли до могил близьких і рідних приносили «пасочки і писаночки».

Однак етнографи не задовольнялися цією версією, яка найближча до істини, і шукали праобраз Рахманів серед світу живих. «Гуцули повістують,- занотував із цього приводу В. Шухевич, - що Рахмани – се ченці, справедливі Руснаки; вони такої віри, як і ми. Вони жиють далеко на сході в монастири ( деякі Гуцули додають до того – «в Сочеві»), де ведуть богомільне житє; ми за них жиємо на світі, бо вони відпокутовуют наші гріхи, говіючи через цілий рік, скоромятся тілько тим, що у Великдень ділится їх 12 одним яйцем». Як випливає з цього повідомлення, одне із ймовірних місцерозташувань Рахманів – знамениті середньовічні монастирі Південної Буковини: Путна, Молдавиця, Сучавиця, - які впродовж століть слугували осередками української і молдавської духовності та культури. У зв’язку з такими уявленнями, образ Рахмана, чи Рахманина, набув серед горян ідеалу праведного життя. Так, про людину, яка була ображена чи скривджена кимось, але вибачала, не жадаючи жодних відшкодувань, казали: «Сесе не чоловік, але якийсь Рахманин».

Оригінальної версії походження обряду вкидання шкаралущі у річку та й самої назви «Рахман» дотримувався, на підставі аналізу народних легенд, сам В. Шухевич: «… повістують в Гуцульщині, що шкаралущі, вкинені на воду, допливають у Туреччину, де дають знати людям, що там остались на заробітках, про настання Великодня. Мені бачиться, що се буде властива причина вкидання шкаралущ у ріку, а то тим певніше, бо і в Борщівщині над Серетом і в Заліщиччині над Дністром кажуть люди, що роблять те для того, бо багато людей жиє у Турка в ясирі, вони б і не знали, коли у нас Великдень, наколи б не доплили до них шкаралущі з яєць і писанок». На підтвердження цієї гіпотези дослідник наводить турецьке слово рахман, яке означає «милосердний».

А за давніми повір’ями, відголоски яких збереглися серед українців Карпат, рахмани живуть за морями, у далекій південній (або й східній) вічнозеленій країні – нібито в Ирії, куди наші улюблені птахи вирушають на перезимівок, або, як зазвичай кажемо, відлітають у вирій. У середньовічній оповіді про ходіння преподобного Зосими в край рахманів описується життя цих блаженних. Вони повсякчас моляться, харчуються плодами землі й п’ють солодку воду, яка витікає з-під коріння дерев. Мандрівцеві з наших земель рахмани відкрилися: «Ми вашого роду єсмо…» Тож не дивно, що дехто з дослідників вбачав у міфопоетичних рахманах індійських праведників-брахманів. Переконливішою, однак, є думка, що перекази про рахманів – це відгомін прадавнього культу пращурів, душі яких продовжують тужити за радощами земними.

Ігор Чеховський

РИФМЫ АБРОСИМОВА

Написано на основі реальних подій, які сталися в Чернівцях у 1948 році


ЧАСТЬ 1
Когда-то мне очень нравился Экклезиаст, тот самый, который написал библейскую книгу. Мне даже хотелось иметь его портрет, как девочкам хочется иметь изображение любимой поп-звезды. Как-то даже нетерпеливо хотел. Чтоб висел над письменным столом.
Библейских пророков не изображали, это всем известно, но портрет мне хотелось иметь. Казалось, это было невозможно, но я нашел выход из положения. И поставил на свой стол зеркало.
2.
Почему бы в самом деле Экклезиасту не быть таким? Кто там знает, как он выглядел? Время от времени я подходил к столу, и забавляясь писал на дорогой бумаге, похожей на пергамент: « Суета сует – вечная суета» и буквы эти отражались в зеркале, как и мое напряженное скорбное лицо.
3.
Я жил тогда в провинциальном городке. Один раз в неделю заходил в одно издание, где печатал кормящую меня статью. Остальное мое время занимали довольно странные занятия. Одним из них был такое: каждую неделю я читал газеты сталинской эпохи. Это превратилось в привычку.
Та эпоха привлекала меня накалом безумия.
Эти желтые листы газет казались немыслимыми. Фантастическими. «Смотри, смотри, какое восхитительное сумасшествие разворачивается перед твоими глазами, где ты еще такое увидишь», -- думал я. Нигде. Такое великолепие одержимости, маниакальности. Такое мускулистое, мощное безумие толпы. Безумие, которое признавали нормой сотни миллионов людей. Время поменялось, Прошлое безумие стало очевидным. Поменялось время. Но могли ли поменяться люди с той поры? Нет, конечно.
После своих занятий я приходил домой и разворачивал уже вчерашнюю газету, наметанный глаз сразу выхватывал признаки безумия нынешнего. Абсурд ведь не всегда проявляется в убийствах, не только в очередной глупой идейке, овладевшей мозгами. Он проявляется… в асбурде. «Нет люди не поменялись», -- облегченно вздыхал я.
Всё тот же запах горящего безумия, тот же тонкий аромат пепла сожженных мыслей.
4.
Вы, конечно, поняли, что со мной всё сложно. Хоть по натуре я проще прямого угла. Но меня надо простить. Опишу свою ситуацию. Может вам это похожим покажется.
Даже не знаю, почему вот эта планета. Но самое главное, вот это: родился. То есть событие произошло исподволь и коварно. То есть ты вроде оглядываешся, кушаешь пирожные с грибочками. Есть у тебя папа, на санках возит, есть мама, помадой целует. И тут ты вдруг останавливаешься, и говоришь: стоп! я же родился! Как? Почему? Откуда эта тоска.
А потом ты выясняешь еще одну удивительную вещь: не удивляет никого, что они родились. Нет почти таких людей. То есть, как бы кто-то и может слегка удивиться. Но не до глубины, ни до офигения, не до обморока А так, слегка… между прочим. А между тем, как можно хоть что-то менять в своей жизни, если ты не понимаешь, почему ты родился? Ведь что-то по-настоящему можно менять, только, узнав, зачем ты родился. Только так.
И вот ты родился и несешься на некоем шаре во Вселенной(которая тоже откуда-то появилась), а вокруг заколдованные люди, которые даже не могут удивиться до офигения, почему они родились. И они непрестанно улучшают жизнь. Непрестанно. Как им кажется. И уже и из-за этого времени чудовищно мало, и ты как на пороховой бочке. И сообразить, что же случилось, почти никаких шансов.
Поначалу я хотел быть поэтом. Звучащей флейтой. Кем же быть еще? Чтоб ветер бытия продувал меня и я тихо так и ненавязчиво звучал мелодией. Превращающееся в музыку дыхание. И люди так останавливались на секунду, задумывались и шли дальше. Даже не обязательно взглянув. Но чтоб останавливались и задумывались. А может даже удивлялись, почему они родились. Но это так: программа максимум, а так, чтоб просто остановились, постояли.
Но позже меня охватило это злосчастное увлечение Экклезиастом. Затянуло.
5.
Рифмовать надо не слова, а время - вот настоящее честолюбие! Вот путь в страну невиданного одиночества, куда давно я хотел; преодоление материала, какого еще не было.
И пока поэты на глазах превращались в жалких-жалчайших политических балаболок, я задыхался от космического восторга: от одиночества, от непонятости, от душивших рифм… времени. Только ради этого. Да, мне перехотелось быть поэтом. И захотелось стать кем-то вроде пророка. Но не каким-нибудь мутным и непонятным Нострадамусом. Мои катрены должны были быть коротки и понятны, как телеграммы.
6.
И я уже не представлял себе никого останавливающимся, чтоб послушать дыхание, превращающееся в музыку. Я представлял себе огромное колесо истории, стремительно сверкающее спицами, и стаи псов, которые взвывают и несутся вслед, глядя на эти непонятно-мелькающие спицы, которые движутся так, как не под силу ничему живому, и оттого бешено раздражающими. Ничто так не движется, кроме неё…божественной истории. Некоторые подсовывают свои глупые морды под самый её ход, и за ходом колеса остаются песьи трупы с окровавленными мордами, удивленно глядящие мертвыми, но всё так же пустыми, глазами вслед. Иногда я сам чувствовал, как меня сминает это колесо, и приходил в ужас, а иногда и хотел бы, чтоб смяло. Как будто это даст на гран понимания больше. Хотя бы на гран…
ЧАСТЬ 2
1.
У меня плохо получалось рифмовать время. Ходульно.
Лишь иногда взблескивала красота. И гранями, как бриллиант, переливалась… правда. И сразу ёкало сердце. Как будто колодец какой-то на сухом пути. Но я ждал другого.
Ждал такого общего прорыва. Прозрения. И знал, что накапливаю день за днем то, что прорвет плотину моего непонимания. Хотя казалось, что я и переполнен и томим. Но плотина стояла.
«Время – это разглядывание», -- думал я, и стих -- это тоже разглядывание. Стих и время, это одно и то же. В чем смысл времени? Только в разглядывании, для этого надо поворачивать вещь то так, то эдак. По-латински стих – «версе»(вирши, между прочим), верчение. То, что вертят, стараясь хорошенько усвоить, разглядеть. Стих как бы вертит образ, мысль. Так и со временем, думалось мне. Время существует, чтоб мы разглядели. Себя, других, вселенную, и, быть может, того, кто их сделал…
И оно крутит перед нами волшебные картинки, рифмы, намеки, метафоры…
Зная начало стиха, при известной ловкости ума можно представить его конец. Так и со временем, думалось мне. Главное, найти правильный размер, логику тезисов-антитезисов. И тогда ты представишь, и начало и середину, и конец времени, и даже зарифмуешь всадников на бледных конях, тех самых. Им, что легендарный Патмос, что мой городок. Всё едино
И я сидел и слагал эти рифмы времени, чтоб научиться понимать их, и был мучимым этой страстью.
2.
Когда увидел я эту статью на пожелтевшем листе, я и не знал, что обвал начинается. Я вчитался в суконный советский язык, и ничего не понял. Потом вчитался еще раз. Речь шла о профессоре, старом усталом профессоре нашего университета, который занимал слишком большую квартиру, слишком много мнил о себе, и напечатал в сборнике научных статей по геологии статью про христианство, которое, по мнению профессора, существовало до Христа. Секретаря парткома факультета этот факт, почему-то взбесил. Хотя, казалось бы…. Ему-то что…
Времена публикации были самые те, волна репрессий сороковых. И когда я взял этот сборник геологических статей, чтоб прочитать, где этот Абросимов увидел в Евангелие подтверждение, что христианство было до Христа, то увидел многозначительную черную полосу в содержании, и аккуратно вырезанные ножницами страницы с крамолой. Разумеется, так было во всех сборниках. А имя профессора вычеркнули так прочно, что его не вспоминали даже и через шестьдесят лет. Признаюсь, мне нравятся люди, которых вычеркивают так прочно, с такой старательностью. Это всегда знак. Я пошел в архивы, начал собирать сведения об исчезнувшем. По буковке…
3.
Профессор, оказывается, был резв. Он писал о путях аргонавтов, когда все писали о путях коммунизма. Он издал за свой счет сборник собственных стихов с несоветским названием « Гашиш»: где намекал, что история, это не тернистый путь классовой борьбы, а бессонная пьяная ночь Люцифера, играющего в кости. Но Абросимова хранили, его не трогали, потому что он открыл туркестанскую нефть, и мог еще раз повторить такой же фокус. Так всем казалось. Они верили в него, как в шамана.
Он задумывал работу с названием самым странным из всех известных мне. Называться она должна была «География органов». Я долго думал, каким же гениальным надо было быть географом, чтоб извлечь какую-то информацию из того, что сердце находится в средней верхней части туловища, а не где-нибудь в другом месте. Или печень расположена в правом, а не левом боку.
Представилось, что он так долго вглядывался в атласы карты, что начал находить нечто большее, чем карты, нечто мистическое.
Кто из нас сорок или пятьдесят лет беспрерывно смотрел на географические карты? Да еще с интересом. Возможно, после такого невероятного интеллектуального упражнения начинаешь чувствовать, что такое магия положения, магия места? Может он и открыл тайну. Впрочем, ни один советский университет не напечатал книгу с таким странным названием. Возможно, эта рукопись нашла свое место на помойке, либо где-то в подвале или на чердаке ждала своего часа. Рукопись, ждущая десятилетия.
Похоже было, что в то догматическое, пугливое время самое интересное осталось у профессора за пазухой, в кармане, где-то в чуланчиках.
4.
Вскоре я узнал, где жил исчезнувший. А жил он в роскошнейшей квартире, в самом центре городка, и на улицу из дому выходил в месте настолько прекрасном, что и сто лет советской власти не вытравили бы из этого закоулка чувства ухоженности, устроенности и покоя. Через стену от него хранили скелет упокоившегося в Австро-Венгрии кита и остатки зоологического музея. А во дворе была чудесная липа. У меня даже сердце стиснуло: как ему не хотелось уходить, а тем более убегать. Как умереть еще раз.
5.
Квартира Абросимова стала отчасти звукостудией, отчасти зоомузеем, а отчасти кладовкой старика с неприятной ухмылкой. «Уж не тот ли самый секретарь парткома -- испуганно подумал я , вглядываясь в подозрительное лицо. « Хотя нет» -- откинул сразу подозрение, тот, наверное, был человек благонамеренный, благообразный, правильный. А этот, с пожелтевшим краем майки-алкоголички, седой щетиной, фиолетовыми жилками на носу благообразен решительно не был. Хотя может именно так выглядят благонамеренные люди в старости. Или только так.
Но профессора он помнил, потому что, по его словам, забыть Абросимова было сложно. Потому что он один в Черновцах ходил в пробковом колонизаторском шлеме, который привез из Туркмении, и говорил, что это в знак того, что чувствует себя колонизатором. Тогда так говорить было немодно. В ходу был другое видение. Приблизительно все коммунисты города ненавидели Абросимова глухой ненавистью. Впрочем, и не коммунисты тоже. Наверное, потому, пояснил сметливый сосед, что когда профессор смотрел, многие чувствовали себя идиотами. Эта тайна взгляда мучила самого профессора. Он все как-то пытался взглянуть понейтральней. Но его искренние попытки проваливались всякий раз, когда в поле зрения появлялся подходящий персонаж. Даже не надо было шутить и издеваться.
Мне стала казаться понятной пылкость статьи секретаря парткома. Судя по всему, они не сошлись во взглядах.
Мы зашли в кладовку. Пахло плесенью. Сосед лукаво хмыкнул и сказал: «Там наверху бумаги, оставленные Абросимовым. Я не убирал пятьдесят лет».
«И что вы тут ничего не меняли» - потрясенно спросил я
Он посмотрел на меня слизкими глазами, пошатал губами, и грустно спросил: « А зачем?».
6.
Не знаю, как это объяснить, но от рукописей веяло удовольствием. Они пахли счастьем. Кайфом, как сказали бы сейчас. С этим чувством их видно писали. Я долго вертел тяжеленный металлический портсигар с рельефом «Волго-Дон» , который завалялся между бумаг. Это была поистине мужская вещь, вещь с шармом. Внутри него не было папирос(видно профессор бросал курить), за резинкой, было более десяти фото мужественного бородача и два-три фото женщины с как-бы растерянным выражением лица. Папки с каким-то трогательными тесемками, международные конверты с красными и синими полосками набитые исписанными листочками. Среди бумаг я почувствовал себя старателем, у которого мелькнуло предчувствие: «жила».
7.
И будто упал в эти бумаги. Мне хотелось найти эту самую «Географию органов», я мечтал о ней, и, конечно, оригинал статьи про христианство. Но в бумагах были графики, расчеты, рисунки днестровского карста, пометки на чужих невозвращенных рукописях (всё-таки торопился он убегать). Я сидел на кухне, и листок за листком проглядывал архив. Но ничего не было. Я уже было подумал, что надежды нет, и ничего ровным счетом найти мне не удалось, но по какому-то наитию догадался посмотреть, что профессор писал в конспектах на факультативе марксизма-ленинизма-сталинизма. Такие приметные, по нынешним временам, тетрадки с четырехглавым Марксом-Энгельсом-Лениным-Сталиным. Оказывается, Абросимов прятал там, где никто не читал, и в том, что никто не подозревал. Старик был гением.
8.
Все факультативные тетради этой страны скопом сдали в макулатуру в году-так девяностом. Потому что это было самое безжизненное, самое скучное, что можно представить в этой жизни. Там Абросимов и спрятал свое сердце и свою жизнь. Я поразился, каким острым для него было ощущение тюрьмы времени, и как странны были его заметки. Надо отдать должное его вкусу, он не искал экзотического материала. Всё, что было перед глазами и становилось для него предметом для вглядывания.
9.
Мне нравилась его меланхолия, меланхолия присущая времени факультативов ленинизма-сталинизма, времени сборов передовой общественности в одно истовое сумасшествие. Пока все записывали тезисы докладчика, профессор писал своим золотым пером(я уверен, что у него была щегольская ручка), в конспектике своем задрипанном писал, что Христа предал не Иуда, а все двенадцать апостолов. Только одиннадцать предало его из самых лучших побуждений, а Иуда таки за тридцать сребреников. Ну, так утверждали остальные одиннадцать. И это уже было подозрительно. Профессор в том, что одиннадцать предали из высоких побуждений, не сомневался. Как не сомневался, что они сами не догадывались, что предали. А считали-то как раз, что наоборот. Высокие побуждения – вообще предательская штука. Где высокие побуждения там и доносы, и убийства, и выламывание костей судьбы. Это профессор глубоко прочувствовал.
Все одинаково скрипели перьями в скучных аудиториях на факультативе светлого учения -- остолопы и Абросимов. Одинаково морщили лбы, одинаково пусто смотрели. Но только его тетрадочка, сиротски дождалась меня в недрах чулана. Это было так, будто он коснулся меня. Из давно умершего времени, но такого горячего когда-то, такого острого, как всякая боль.
10.
Нашёл я то место, которое Абросимов считал доказательством того, что христианство было до Христа. Место было настолько прозрачным, а аналогия такой ясной, что я даже не усомнился, что так и было.
Дело в том, что в любой советской партийной литературе были такие специальные предисловия, так называемые «паровозы». Иногда это были первые главы, иногда просто первые абзацы, именно первые, а никакие другие, где автор ссылался главных авторитетов и классиков, а потом уже двигался так сказать в своём направлении. Этот поклон, этот реверанс перед «авторитетами» был обязателен, как знак лояльности, как знак принадлежности к общему. А лояльность и неотклонение, это и есть самое главное в жизни людей.
Без «паровоза» не существовало ничего: ни статья, ни книга, ни фильм на сакральную коммунистическую тему. (Скажем, профессор упоминает, что в забытой пьесе В. Вишневского « Незабываемый 1919-й год»(тогда, остро актуальной и всем известной), по которой поставили советский фильм. Там, в самом начале растерянный товарищ Ленин выписывает полновластный мандат товарищу Сталину, чтобы тот навел порядок на фронтах. Первый абзац, первая сцена. И как бы все понимали: Сталин – преемник Ленина.
Не могли обойтись без такого «паровоза» и в ту пору двухтысячелетней давности. Рабы не меняются. И действительно, все четыре Евангелия начинаются именно с такого «паровоза», как и пьеса «Незабываемый 1919-й год». Да-да.
Два из евангелий имеют паровозы для последователей Иоанна Крестителя. Мол, главный то был он. Он крестил. А Иисус попозже подошел… и мандат получил. И теперь вы все его. Ну, так тогда читалось.
То, что мы называем «Евангелие от Марка» было Евангелие для той огромной структуры, которую представлял Иоанн Креститель(от Алдана до Ионрдана, как намекнул Абросимов). Их Абросимов и определил как христиан до Христа. Оставшись без Иоанна, они были лакомым куском для того, чтоб возглавить их. Легкий рейдерский захват всегда укрепляет встающую на ноги фирму.
Евангелия от Матфея имеет первой главкой паровоз для иудеев в ветхозаветном духе и предназначалось именно для них. Тот родил того-то, тот того то, и наконец тот-то родил Иисуса. Всё это еще раз подтверждало теорию «паровозов». Там же Абросимов и предположил, что Евангелие без «паровоза» и будет настоящим. Но его нет, печально замечает он в записях.
Удивительно, в том же 1948 году его и нашли в колодце Наг-Хаммади. Единственное Евангелие без паровоза – евангелие от Фомы. Но Абросимов этого никогда не узнал.
11.
Я прочитал это на блеклой кухне, среди сковородок и заснеженных окон, отхлебнул чаю с мерцающей вольфрамовой ниткой и задумался.
Получилось, я нашел. Разгадал маленькую тайну. Это была рифма времени. Одна из многих. Ещё одна. Зазвенела у меня в руках. Случилось маленькое чудо.
Не знаю, как изложил свои мысли Абросимов в той злосчастной статье. Но председатель парткома взбеленился не зря. А может он читал по глупой своей старательности тетрадки конспекта по марксизму-ленинизму и нашел эту крамолу. И дело было не в статье. Кто знает?
Усталый Абросимов метил в Экклезиасты, потому что больше в мире места для него не было.
12.
Я мог бы повесить теперь портрет профессора у себя над столом вместо Экклезиаста. Какая разница? Качество грусти было таким же. И качество взгляда.
Весь научный и пророческий пыл слетел с меня, и с раненого сердца начало течь острое ёдкое сострадание. Я представил, как стараясь не смотреть на лозунги и политические раскраски его времен, профессор пробегал мимо развешанных флажков, как волк. Пропускал мимо ушей пафосные речи. И научился не замечать ничего государственного. Как обходил политических сумасшедших, так же тщательно, так же бережно, как обходят ядовитых змей. И знал он, что это в общем-то навсегда, лишь с короткими паузами безвременья, вот это он знал в отличие от остальных. Наверное, единственный в этом городе.
Оглянувшись, я вдруг увидел прутья его клетки. Но тени от них падали на… моё лицо.
Я подумал о женщине с растерянным лицом из его портсигара. Каким острием пробивало ей душу, и как ей казалось, что её Абросимов не подходит для того, чтобы выпасть из времени, из времени парадов и патриотов, из времени, где так много бодрых улыбок, он не мог выпасть…. такой чистый, смешной и беззащитный. Как она гладила двери квартиры, и умиленно смотрела на кипарисы и можжевельник на тихой улочке. И думала, что всегда ей стоять на диком ветру и не спрятаться ни за чью, самую надежную и милую спину.
13.
И еще показалось мне, так, на секунду, что в океане времени, я и Абросимов вдруг синхронно поднялись на верхушках волн, чтоб оглянуться и увидеть серый, вечно колеблющийся простор, где ничто не привлекает взора. Наши взгляды встретились вдруг, скрестились на миг, озарились теплом узнавания и сострадания, чтоб вновь исчезнуть в серой мгле забвения.
Когда-то мне очень нравился Экклезиаст…nbsp;

Ігор Меламед


Маловідомий у Чернівцях поет Ігор Меламед, який навчався на філфаці Чернівецького університету. І одразу переїхав до Москви. На жаль, доля його склалася складно. Внаслідок трагічного випадку, він довго хворів і відносно рано помер. Такий вірш його наведу. Мені здається актуальним:







Шуберт на воде, и Моцарт в птичьем гаме <…>
Cчитали пульс толпы и верили толпе…
Мандельштам

Когда считают пульс толпы,
увы, не Моцарт и не Шуберт –
ты знаешь: музыку погубят
ожесточенные рабы.

Но что страшнее во сто крат
в ночах бессонных и постылых –
душа твоя простить не в силах
не ведающих, что творят.

Костя і мистецтво жити

надибав цей текст колись у буковинській газеті

"Життя є дуже складним явищем. Дехто думає, що в життю приходить все цілком звичайно. Однак так не є.  Візьмемо, наприклад, державного урядовця Костя. Минулого року, коли він, дещо випивши, повертався, плентався додому, зупинив його на вулиці якийсь волоцюга, ограбив, роздягнув з пальта і, накінець побивши, пустив.

Читач мабуть подумає, що Костя ходить тепер в підраній літній вагортці, без кальош, що хворіє бронхітом... Нічого подібного... Костя має нове пальто з соболевим ковніром, має нові кальоші з червоною підшивкою, шовковий шалик, при тому радо розповідає про свою нічну пригоду.

Розказує просто, скромно, без тіні будь-якого геройства. В останніх днях одружився з прекрасною, ясноволосою Лідою. І це стояло у тісному зв’язку з його вуличною пригодою...

Яким чином добився Костя такого щастя? – запитає читач. Просто тому, що вміє жити. Пригляньмося блище і основніше історії Кості, обернімо другу сторону медалі, а тоді проясниться нам в голові і знатиме все. Отже, все це сталося завдяки трьом письменним еляборатам.

Повідомлення начальству

«Громадянине начальнику! Як урядовець Вашого департаменту, повідомляю Вас, що, коли вчора в пізню нічну годину вертав від праці з бюра, напав на мене на вулиці якийсь соціально небезпечний осібняк. Під фізичним примусом велів він мені скинути пальто з соболевим ковніром і віддати всі гроші. Заскочений таким домаганням, глянув я гостро на нього і заявив, що немаю ніяких грошей.

Розлючений неуспіхом, примусив мене злочинець віддати йому пальто. Я остав в одному тільки піджаку на 15 ступеневому морозі, наражаючися на небезпеку простуди, а тим самим відсутності на службі. Опісля взяв він мені мої кальоші, виробу «Державної мануфактури» з червоною підшивкою, і втік. Півгодини пізніше кричав я помочі і прохожі доставили мене якось додому.

Тому, що мене ограбовано зовсім, а ще до цього живу з старенькою мамою,– то й прошу мені позволити державну допомогу, щоб я міг купити собі якесь інше зимове пальто навіть і без соболевого ковніра, а далі й нові кальоші.

Лист до матері

І ось, дорога мамусю, чого то не доводиться переживати людині у великому місті. Минулого листа писали ви мені, що хворієте. Цікаво, як почуваєтесь тепер? Здоровлю Вас з Різдвом, хоч вже лютий перед дверима. Я пережив тут щось страшне. Коли я, дорога матусю, вертав дорогою  додому. Напав на мене гурт бандитів, і побив до крові.

Один з опришків здер мені з ніг кальоші і вдарив мене ними в лице, що я аж закривавився. Тепер я зовсім ограблений і не маю більше нікого на світі як тільки Вас. Рахую виключно на Ваше материнське співчуття і на Господа Бога. Дорога матусю! Пришліть мені грошей та шкарпиток. Заздалегідь щиро Вам за це дякую, син Константин.»

Лист до Лідочки

Добрий день, дорога, кохана Лідочка! Відколи я після розкішно проведеного з Вами вечора вертав додому, напала на мене на вулиці банда злочинців. Ціла чета їх кинулася з диким ревом на мене, домогаючися, щоб я віддав їм своє пальто із соболевим ковніром.

Але я не втратив відваги, зірвав з ноги кальошу з червоною підшивкою і почав бити нею напасників зправа і зліва. Все це нагнало їм такого страху, що у панічній тривозі кинулися неначе щурі навтікача.

Тимчасом я настільки розігрівся, що скинув плащ і кинувся навздогін одному з опришків, який щез в якомусь переулку. Місяць світив, термометр показував 15 ступнів. Коли я повернув, пальта вже не було. Тоді, піднявши ковнір мого піджака, побіг я додому, дякуючи судьбі, що Ви не були зо мною. А в тім я був би і Ваше життя оборонив.

Дорога Лідочко, мене пограбовано дотла. Тепер остав я самітній з своєю старенькою матусею. Але ж, про що це я говорю? Сиджу тепер дома бо не маю можливості вийти з хати. Найдороща! Приходіть відвідайте недужого.

Ваш Константин.

Це все, дорогий читачу! Не маємо нічого проти Костя. Держава потребує нової генерації, що вміє жити. Хочемо тільки показати, яке складне явище життя..."

Развернутые метафоры одного черновицкого таксиста (при голубях)


Мне нравился этот таксист. Хотя он был не таксист, а "грачевал" просто.  Он ставил машину на дамбе, у выхода с городского пляжа  на Донбасскую. Сам сидел на травке с какой-то  старорежимной бутылкой козьего молока, которое покупал в том удивительном доме на отшибе Донбасской. Которому все удивляются, но никто об этом вслух не говорит. Чудак вылавливал тех, кто такси вызвать не успел, или не мог дозвониться. Машина у него была аккуратная. Но садиться к нему было страшно, потому что он производил впечатление сумасшедшего. Он кричал старочерновицким голосом. А кричал он, потому что в году девяносто втором он оглох. И  произошла удивительная вещь. Он так толком  с тех пор и не услышал, что же говорят по телевизору, и как говорят вокруг. То есть он говорил точно так же, как в каких-то там восьмидесятых. И, что поразительно, о том же. Мы не замечаем, как меняется речь и интонации. Потому что меняемся вместе со всеми. А меняется это всё поразительно    Он же законсервировался, наглухо... Причем из-за глухоты он орал. Орал как громкоговоритель. Как будто то время включили на полную громкость и ушли, забыв выключить. Я пару раз подсаживался к нему. Хотя это было испытание не для слабонервных.  Если кто-то и работал в стиле «поток сознания», то этот бомбила. И на дороге, и в разговоре. Но, я собственно, не ради каких-то интонационных радостей начал это писать. Просто слушал как-то его, и не знал, что удивлюсь-то я по настоящему в самом конце. Потому что ключик повернется. В общем, едем мы, и он орет то ли мне, то ли сам себе:
 «Мне еще мама говорила: «Запомни, Алик, если человек при голубях, то он никогда не будет лежать скучный и пьяный под забором. Такой человек не сопьется, не убьется, не будет забивать себе башку глупостями. Потому что ему надо за голубями смотреть. А они живые, - и мама была права.

Я был, почти как  все, играл в преферанс на пляже и с жизнью. Тогда все играли. Знаешь, меня бросили все жены. Но, веришь,  я никогда ничего не боялся, потому что у меня - голуби. Знаешь на какой я улице живу? На улице гениев,  так с детства привык говорить. Оказалось, это улица Гейне. Я узнал, когда прочел надпись на доме. Люди заводят себе проблемы, но я гений, я завел себе голубей. Ты, Моню, помнишь? Не помнишь. Не может быть! Я же по глазам вижу, что ты Моню помнишь.  Как ты мог его забыть? Ты что!? Конечно ты его помнишь! . Но у него не было голубей, и чем он закончил?

Так,  голуби. Без голубей – нет человека. У меня знаешь, какая голубятня. Думаешь, ради денег? Ради красоты. А ради чего жить? Я их на базар носил, всегда дорого просил, не любил продавать. Их знаешь, зачем раньше покупали? Жрать чтобы. Сожрать голубей. Позор.Я таким вообще не продавал. У меня напротив  девочка такая худенькая жила, Дорочка, с шейкой, с ключицами. Так они голубей в клетке держали на балконе, их откармливали, голуби у них, знаешь, жирные были. Они специально откармливали, чтоб она их ела и малокровием не болела. На суп, на жаркое. И мне, знаешь, что-то в этом людоедское казалось. Такая нежная, такая хрупкая, и жрет… голубей.   (на этом месте  он просто остановился на дороге, и заорал  «А-а-а-а»).

 Голубь не должен быть жирный, дорогой, он должен быть легкий. Чтоб летать, он должен быть легкий. Толстые ленятся летать. Так что не мог я продать своих голубей. Знаешь, уходил с базара, подбрасывал их. И домой шел легкий, свободный. Они летят. Ты идешь. Торговал ими, торговал. И идешь, а они летят. Удовольствие.

 Но, самое главное, не красть голубей, кодекс чести должен быть. Чтоб чужих голубей не красть. А у меня как-то украли. Прихожу, голубятня  взломана, но если это по-настоящему твои голуби…  Вот, не поверишь, они через две недели ко мне пешком пришли. Вор им крылья перевязал, чтоб привыкали, чтоб не улетали. А они дорогу нашли,  ПЕШКОМ пришли. И я видел их во дворе и заплакал. Любимые мои голуби.

У меня из-за них скандал случился, вся жизнь по-другому повернулась, стали выселять меня с улицы как-то. Говорят, дом ваш разваливается. Даем вам квартиру. Жена рада. А я смотрю, голубей-то там нигде не поселишь.  Квартира. Значит, конец голубям. Хрен вам, говорю. Хрен.  Приехали с псами, мусора, выселять меня в лучшую жизнь. Жена рада. Она может и позвонила. А я к ним с топором вышел. И кричу им:  «Порублю,  суки, никуда от голубей не уйду». И на чудака с горисполкома кинулся. Тут меня повязали, в машину кинули, как того голубя. Но если это твое место, то надо защищать. Хоть и с топором.  Человек при голубях не сопьется, не убьется, и башку себе глупостями не будет забивать.   Мне так мама говорила. А на следующий день выпустили меня. Сказали, что у меня какой-то там синдром. И мне без голубей нельзя. Секретарь бумагу писал, что я топором не просто так махал, а ради голубей.
Самое главное ведь, демонстрации! Помнишь, отпускаешь их, они поднимаются и кружат в небе. И радость такая, небесная радость! Как не помнишь? Как ты мог забыть? Ты что! Конечно, ты помнишь! »

Таксист резко тормозит, я со сжатыми полотенцем, покрывальцем и внутренностями, вываливаюсь счастливый, что живой, что послушал этот, когда-то абсолютно обычный, а теперь уникальный, в своем роде, голос. Он трогает с места еще страшнее, чем ехал до того. Но я за него не боюсь, потому что он при голубях.
 В этот момент, у меня начинает работать голова и осколки художественного мышления. И я с удивлением понимаю, что если вместо «голуби», вписать слово «талант»  в его историю, и переписать всё слово в слово, то это будет история не про птиц, а про талант. И что с ним делать, и как с ним живется, и как без него. Как хочется продать подороже. И как легко, когда он летит. Как, бывает, тонкая Дорочка хрустнет его костями, леча малокровие... И так далее.  Даже если слово в слово. Даже если ничего не менять. Только одно слово заменить другим.
«Его же оставили жить на улице гениев», - соображаю я, поднимаясь по лестнице. С ума сойти…И начинаю мечтать, что и у меня с утра они закурлычат, начнут стучать клювами и бить крыльями на раннем подоконнике. Прилетят и разбудят. Как ты мог забыть? Ты что! Конечно, ты помнишь...)


Фотоиллюстрация Сергея Лопатюка

Родина

Это историю мне случайно рассказал как-то один старый знаменитый черновчанин. Не мне одному, там было еще несколько человек, которые его не знали. И хотя он был знаменит в Черновцах, не знал его тогда и я. Мы были случайными попутчиками и слушателями. Дело было в конце девяностых. Какой-то семинар, полупустой ресторан, и вдруг оказывается, что все умеют улыбаться, все умеют травить анекдоты, но мало кто умеет красиво рассказывать. А у старика получалось именно красиво. Рассказал про Фалика. Рассказал про театр. Картинно, сочно. Но всё это было более-менее предсказуемым. Обычные черновицкие разговорчики, токования о чудном городе. А одна история из всего этого выпала, что ли. Может он не собирался её рассказывать, вдруг вспомнилась. Про любовь хотели послушать. Старики ведь должны знать про любовь. Он вспомнил про любовь.

" Однажды я увидел спину, - сказал он, - невероятно красивую спину. Это было в Москве, где был тогда в командировке, у нашей филармонии были дела в Москве. В прекрасном настроении я возвращался в гостиницу "Россия", где жил, и подходя к гостинице увидел женскую обнаженную спину, глубоко декольтированную спину. Было это в годы, когда это было редкостью и глубоко декольтированную спину можно было увидеть только в фильме «Бриллиантовая рука».
Collapse )Но надо сказать, эта спина стоила того чтобы ее показать. Я шел вслед, испытывая приятное чувство, как-будто мне сделали маленький подарок. У поворота мысленно попрощался с милой спутницей, но она повернула к гостинице. В гостинице было четыре входа, мы вместе дошли до нужного мне входа, она прошла в фойе и направилась к лифту, который работал на четных этажах. Я жил на четном и мы оказались в одном лифте. Она повернулась лицом. Такие лица пишут на восточных иллюстрациях к стихам, но я даже не подозревал, что их пишут с натуры. Она была азиаткой, с удивительно тонкими чертами лица, изящными руками и фарфоровой кожей. Она нажала кнопку нужного мне этажа. Мы вместе вышли из лифта и я увидел как она открывает дверь соседнего со мной номера.
Она была так прекрасна, так попала в сердце. Мне показалось, что это судьба. Так много совпадений! Я начал думать о том как-бы увидеть ее еще раз, но придумать что-то было нелегко. В наше время было гораздо больше условностей. Вечером я спустился в гостиничный ресторан не без тайной надежды. Спустя какое-то время расчет оправдался, я увидел как она входит в зал. Дальше произошло непредсказуемое, немного оглядевшись, она вдруг остановила взгляд на мне, подошла к столику и спросила нельзя ли присесть. Она хорошо и чисто говорила по-русски. Мы начали болтать и оказалось она заметила меня, еще тогда на улице, ее тоже очень удивило, что мы живем на одном этаже. Я понял, что понравился ей. Мы просидели почти до закрытия и договорились встретится на следующий день. Она говорила остроумно, она смотрела чуть-чуть лукаво. Было видно, что ей нравится моя речь, что она не разочарована.

Мы гуляли целыми днями по Москве. Мы заходили в кафе и магазины, катались на аттракционах, шли никуда, куда глядят глаза, садились в первый попавшийся трамвай и ехали, разглядывая город, иногда вдруг начинались короткие слепые дожди и мы забегали в подъезды. Это был какой-то карнавал счастья, когда каждая минута была связана со следующей такой радостью, что все и теперь кажется чем-то одним, сверкающим, праздничным. Так провели мы несколько дней
Моя возлюбленная оказалась журналисткой, правда, глубоко капиталистической страны, наше головокружительное шатание по столице, вдруг неожиданно прервалось приглашением на прием в дипломатическом представительстве, словом, у нас был даже бал, были светские игры, как раз разыгрывался приз за лучший тост, призом был женское украшение, она задорно посмотрела на меня. Темой была " Родина", дождавшись очереди я поднялся и сказал:
«Мы не замечаем Родину, потому что она как здоровье, незаметна. Мы не замечаем, но что может быть прекрасней здоровья? Что может быть незаметней и обычней воды? Мы пьем из живительного родника каждый день. Что может быть незаметней и живительнее воздуха? Мы дышим каждый миг. Самое прекрасное, что есть в нашей жизни – незаметно. Именно так прекрасна родина» Или что-то вроде этого. Мне кажется я вспомнил эти слова из гимназического курса. Они были встречены овациями. И приз был наш.

Утром мне надо было зайти к своему начальству. Мне позвонили первому и попросили зайти, указав точно время. Неясное опасение начало тревожить меня. Я вошел в кабинет, начальник , с которым я был в хороших отношениях, был сдержан и смущен." Ты знаешь", - начал он почти сразу, - тебе надо уехать. Не через четыре дня, как мы договаривались, а сейчас, сегодня."
Я почти сразу все понял и попытался спорить:" Но что ж в этом такого...".Он посмотрел на меня измученными глазами и сказал
" Пойми, у этого не может быть нормального продолжения. Это невозможно и поверь не нужно тебе самому и грозит даже не неприятностями. Вот твой билет на самолет. "
Я вышел, потрясенный, а когда осознал, что произошло, то бросился к гостинице. Ее там не было. До самолета оставалось не так много времени. Мне хотелось отчаянных шагов, но холодные осторожные мысли вдруг начали приходить в голову. Я начал думать о родственниках, о коллегах, о родителях. Эти слова о даже не неприятностях, знал, не были выдумкой или пустой угрозой, а скорее советом сочувствующего человека. В отчаянии я оставил портье записку, которая, думаю, дошла до совсем другого адресата. Потому что портье по всей видимости была в чине сержанта, или что-то вроде этого. Я вернулся в Черновцы. Такие причуды были у нашей Родины», - сказал он и грустно усмехнулся.
И я, глядя на него, вдруг понял, как страшно не только, когда Родины нет, но когда она, что ли, чересчур заметна, когда от нее уже некуда деться. А она все лезет и лезет.


Никогда не видел, чтобы рассказ начинали и заканчивали в таких разных настроениях. Воспоминания о никогда уже неповторимой любви, несправедливости жизни сбили наш шутливый и беззаботный тон. Перед нами сидел печальный, сутулый старик с потускневшим, направленным в себя взглядом. Я видел, каким статным он был когда-то, его высокий лоб, умный взгляд, интересные, благородные черты лица. В его, вдруг проявившейся, старости была такая щемящая печаль и горечь расставания, такая значительность реально уходящей жизни и раздумий о ней. С нами еще сидела  красивая молодая женщина, и мне почему-то показалось, что он рассказывал эту историю ей немного больше, чем нам. Их взгляды встретились. И она, удивившись сама себе, подошла к старику и поцеловала его в лицо, а он нежно поцеловал ей руку. Черт его знает, зачем она... То ли потому что он этим рассказом прощался с любовью вообще, и теперь уже не родина, а время становилось разлучником, еще более непреодолимым... то ли ей просто стало его жалко. Но она зачем-то это сделала.



 

Золотий зуб(фривольні думки)

сороковой14

Подеколи діти вірять у казки. Дорослі вірять у них завжди. Не одна, то інша – припадають їм до душі. І цими казками часто і живуть.  
Наразі є кілька розповсюджених міфів. Про золотий вік, який тривав до того, як прийшла радянська влада на Буковину, наприклад. Неймовірна казка. Про те, що у нас не справжній капіталізм, тому що при справжньому так гидко не буває. Про шляхетність колишніх аристократів і про ницість теперішніх тощо. Далі читайте, будь ласка http://buknews.com.ua/page/zolotyi-zub-na-uikend.html

Буковинська сатира

 Буковинські традиції хабара
 
 Раритетна стаття з “Радянської Буковини” (1940 р.) описує, як брали хабарі у Чернівцях свого часу. Буковинці продовжують славні традиції своїх предків і навіть розвивають їх.

ПРО ХАБАР 

Хто тільки не брав бакшишу до 1940 року! Вчителі збирали з... учнів. Лікарі вимагали бакшиш при найрізноманітніших оглядах, видачі довідок про смерть, каліцтво і т. ін., залякували, шантажували проституток, оголошували хворих – здоровими, здорових – хворими, чіплялись до залікованих, або ще не заражених, тримали їх у вічному страху і залежності. Розмір цієї ганебної данини становив до 6-8 тисяч лей. Але оранжереями бакшишу були, звичайно, суд і поліція.

Там панували хабарники, здирачі. Злочинці почувалися цілком незалежними, бо бакшиш позбавляв їх відповідальності. У тюрмі за бакшиш можна було мати певний комфорт: кращу камеру, добру їжу і білизну, приймати відвідувачів, навіть відлучатися з тюрми на волю. Румунські фельдфебелі, які одержували мізерні оклади, незмінно ставали домовласниками в Букарешті, вони вміли витискувати гроші навіть із найбідніших солдатів, з яких і взяти, здалося, було нічого. На того, хто не міг платити, сипалися штрафи, побої, наряди на брудну роботу.

Бакшиш був піднесений у ранг національного звичаю. Коли б знайшовся чиновник, який не брав би хабарів, то на нього дивились б, як на якогось виродка, страхіття, як на небезпечного оригінала або навіть на бунтівника.

Бакшишери створювали навколо себе атмосферу залежності. Горе було залежати від когось у Румунії. Ось удень від маленької станції вузькоколійної залізниці, чи то від Сторожинця, чи від Вижниці відійшов невеличкий потяг із п’яти вагонів. П’ятниця. День іде до вечора. Раптом паровоз зупиняється серед поля. У поїзді багато євреїв і вони починають хвилюватися. Адже в п’ятницю з настанням темряви не можна їхати. Це за релігійними віруваннями – гріх. Поїзна бригада заклопотано метушиться коло вагонів і похитують головами, постукують по колесах. Машина, очевидно, серйозно зіпсована. Але віруючі євреї не хочуть вчинити гріха перед лицем суботи. Починається розмова з машиністом, кондуктором. Щось сьогодні незвичайно велика бригада виїхала з поїздом. Нарешті певна сума грошей сплачена, і паровоз дає веселий свисток. Поїзд прибуває на станцію ще до вечора.

Чиновники використовували всякий випадок, щоб потішитися з невмілого давача хабара. Одна молода віденська артистка, яка була на гастролях в Букарешті, вийшла заміж за румуна. Але в префектурі, де вона мала оформити румунське підданство, її наздогнав папірець, в якому пропонувалося залишити країну в триденний строк, бо іноземні туристи не мали проживати в Румунії більше трьох місяців, а цей строк давно минув. Виникла складна ситуація. Один із друзів артистки, неспритно затиснувши в кулак дві золоті монети, незграбно привітався з чиновником. Монети, з дзвоном підскакуючи, покотилися по столу і глухо впали на килим. Той, хто вручав їх, злякався. Чиновник підвів голову і голосно, на весь зал, розіграв обурення: та як він насмілюється, та за кого він його вважає, та це нечувана справа, та чи не знає він, що його негайно притягнуть до відповідальності.

Недосвідчений давач хабара белькотав, що це він приготував гроші на марки, гербовий папір, що це непорозуміння. Нарешті вдосталь натішившись його збентеженням, чиновник мляво опустився в крісло і сказав напівголосно: півтори тисячі лей – і все буде уладнано. Простак, виявляється, просто не знав тарифу. Через кілька хвилин молоді були позбавлені подальших тривог.

Для вручення бакшишу були особливі досвідчені люди, посередники-спеціалісти цієї справи. До вчителя приходить вдова, скаржиться на свої злидні. Той не розуміє, чим він може допомогти. Тоді вона каже:

– У мене є родичі, а у родичів є син, і ось цей син якраз вчиться у вашій школі. У нього, знаєте, така неприємність: йому треба тримати переекзаменовку і ось, знаєте, коли б він її витримав, то я, бідна вдова, одержала б подарунки, мені було б легше жити. Невже ви відмовитесь допомогти бідній вдові. Та й вас ми не забули б. Може, ви взагалі і не хочете, але заради бідної вдови...

Бакшиш не був лише засобом поліпшити свій добробут – бакшиш був майстерністю. Майстри бакшишу! Вони вміли добувати з сумних струн бюрократичної скрипки наймелодійніші звуки. Двадцять восьмого червня 1940 року струни цієї скрипки були обірвані.


А. Морозов (Радянська Буковина, 1940 р.)

Пост скриптум. Аж ні, помилявся товариш Морозов. Ця скрипка ще гратиме і гратиме.

“Ета музика будєт вєчной...”

Пронзительные фото Сергея Лопатюка.

Чернівці 70-та, 80-ті роки. Сергій Лопатюк -- викладач фізичного факультету,  помер молодим у 1995 році. Пишу матеріал про нього. Фото, до речі, публікувалися у Великобританії. В Чернівцях, на жаль, не так щоб звернули увагу.  Хоча він дуже "атмосферний", людина щемливого настрою, який легко впізнається,  якого важко позбавитися. Шалений енергетичний перегук з есе Ігоря Померанцева про Чернівці, а вони,здається не знали один одного.  На жаль, поки три фото викладаю.


Collapse ).